Статьи‎ > ‎

Я Музейщик!

( интервью с Ноной Мирзабековой, редактором газеты «Ковчег Кавказа»)


Н -  Ты сорок  лет работаешь в заповедника, доволен жизнью?

 Ч -  Как профессионал-музейщик – да. Был счастлив неоднократно… Вообще плохое отношение к работе это плохо прожитая жизнь…

 

Н -  И каким бы определением подытожил – что такое музей?

 Ч -  Ну нет! Невозможно. Это как в любви – если есть чувство, то в нем множество определений…

 

Н -  А все-таки, в чем видел цель для своего музея?

 Ч -  Быть театром. Призвание музея осуществить синтез всех жанров искусства – это архаичная, но и самая оптимальная форма возвращения истории в современность. Как бы ни казалось нам, что мы вершина эволюции (или цивилизации!), но мы объединены с прошлым и будущим одними и теми же вечными вопросами: Кто мы? Откуда? Куда идем? В чем смысл бытия?  Темы, с наибольшей полнотой воплощаемые театром и религией. Это тождественные понятия, просто музей и театр – более языческая форма религии.

 

Н - Музей, музыка, музы – слова одного корня.

Ч. - В древней культуре и в мифологии их объединяли общность происхождения и местопребывания и цели.

В древней Греции мусейонами называли места, где поклонялись музам – богиням искусств: пения, танца,  науки. Роща, вершина горы, пещера, красивая долина, место у родника – все, что вызывало в душе человека ощущение красоты, неповторимости, благоговения и вдохновения, являлось местопребыванием прекрасных богинь, дочерей Мнемозины и Зевса. В этих местах ставились алтари или, реже, храмы, здесь приносились жертвоприношения музам, устраивались праздники, ученые проводили занятия с учениками.

В режиссере театра и в священнике любой конфессии я всегда вижу коллег. Кстати, нам не раз удавалось осуществлять с ними совместные проекты: книжные выставки, театральные постановки, массовые праздники (спектакль «Рождественская драма» Димитрия Ростовского, праздник Месропа Маштоца в Чалтыре…). Ну и к теме: культ Бога Высочайшего в Танаисе – сложная научная проблема, но уже очевидны в нем иудейские и эллинистические корни. Роль Танаиса в формировании на этой основе юного христианства значительна.


 Н –  Я знаю, превратить музей в театр тебе не удалось. Чего не хватило?

 Ч -  Еще одной жизни.


Н -  Но все же заповедник – большое хозяйство: обивание порогов учреждений, строительство, сметы, тысячи посетителей…

 Ч –  Когда соизмеряешь течение дня с возможным результатом, да еще в такой обстановке, как заповедник, где тысячелетия и столь же древняя природа вокруг обостряют все чувства, тогда и повседневность приобретает значение абсолютных величин…Оглядываясь в прошлое из сегодняшнего дня с грустью понимаешь, что большая часть усилий тратилась на   то что бы объяснить очевидность простых вещей, на лавирование между Сциллой бюрократических  препонов и Харибдой общего бескультурья власти.

 

Н. – А общее состояние музеев как ты оцениваешь?

Ч -  На общем фоне российской культуры музеи выглядят благополучно – главное в этой оценке «благополучия» то, что они еще существуют: коматозное состояние – это тоже форма жизни.


 Н –  А шансы изменить ситуацию были?

 Ч -  Они всегда были и есть. Лет 20 назад нас могли бы услышать и успеть прицепить музейный вагон к отходящему поезду перестройки, мы опоздали. Теперь остается – запасной путь и попытки докричаться до новых машинистов…

Да и мы, конечно, виноваты: как всегда, к реформам мы оказались не готовы. Но это наследственное – интеллигенция, как и религия, врастая во властные структуры, привыкла брать пищу из рук бюрократии, а идеологию и веру творили методом алхимиков – на кухнях, мечтая и убеждая окружающих, что золото можно получить из того, что есть… Почему реформы российские имеют привкус бунта и крови? Потому что, когда приближается время родов, в повитухи приглашают первую попавшуюся знахарку с ее варварскими методами…

Но в отличие от очередных претендентов на власть, суетящихся на перроне, базовые ценности остаются в вагоне – тобишь в музеях, хотя и на запасном пути…

 

Н -  А почему музей не востребован властью?

 Ч -  В интерьере музея власть выглядит незначительно. В изначальной полифоничности музея всегда звучала ирония: как в отношении попыток начать историю с чистого листа, так и амбициозных планов осуществить «тысячелетнее царство» или достигнуть «сияющих вершин». Музей стойко демонстрировал относительность амбиций и традиционность идей, начиная с местечковых: все это было, было, было…

Поэтому власть инстинктивно испытывает некий дискомфорт, как заблудший человек, ожидающий в храме официанта с картой меню… Но это еще и вопрос личной культуры представителя власти.

 

Н -  «Золотой век» музеев – в будущем?

 Ч -  Нет, он остался в прошлом. Это вторая половина XIX – начало ХХ вв., когда создавались крупнейшие музейные собрания, по индивидуальным проектам строились здания в центрах или переоборудовались дворцы, а российские государи создавали музеи в честь своих предшественников.

В то время в российском обществе тоже шел поиск теории культурной самобытности, примерно того же, что сегодня мы называем «национальной идеей». Сверху идеология пыталась внедрить на российскую почву маловразумительный «независимый» гибрид панславизма, на Западе культивировалась идея европоцентризма… Во множественности ценностных ориентаций в культуре того времени, в разноречивости подходов и оценок, организаторы первых музеев, не впадая в крайности, нашли точную мировоззренческую концепцию: общность культур различных народов, их равноценность во времени, восточный исток движения и неизбежность культурного синтеза в будущем. Мировоззрение, которое оказалось «на вырост» и современному миру.

«Серебряный век» для музеев не наступил. Скорее, его можно назвать «каменным» - когда роль музея, используя табель о рангах, опустилась до «коллежского регистратора»: музей стал регистратурой, перечнем «достижений партии и правительства».

Музей – это потенциал коллективного опыта бытия в его предметном выражении, то есть, в самом что ни на есть подлинном, изначальном, индивидуальном, хотя часто – безымянном. Но отражает это бытие российский музей неадекватно, так как храм-мусейон разделили коммунальными перегородками и музы меж собой не общаются… Гуманизация традиций, прошлого опыта, научного знания  – в возврате музею его первоначального античного назначения быть храмом всех муз.

 

Н – Ты не идеализируешь античную эпоху?

 Ч – Не в большей степени, чем женщину, когда влюблен… Античность – один из редких периодов в истории, когда мир воспринимался как гармония всех составляющих его частей, а человек был эталоном этой гармонии…

 

Н -  А с каким событием связывались самые большие надежды?

 Ч  -  С созданием Союза музеев России. Решение было принято в декабре 2000 г. на Всероссийском совещании в Санкт-Петербурге. По масштабам, представительности и остроте обсуждавшихся музейных проблем это был второй такой форум за последние 70 лет (с начала 30-х гг., когда был проведен первый и единственный Всероссийский музейный съезд). И через 9 месяцев, в сентябре 2001 г., собрался Учредительный съезд Союза музеев России: утвержден Устав, выбраны Президиум и Президент – М.Б.Пиотровский, директор Эрмитажа.

Необходимость хотя бы обозначить панораму музейной жизни страны после перестроек и законодательной чересполосицы, разработки перспективной программы, найти приемлемые формы контактов и диалога между правительством и музеями назревала давно.

Вспоминалась тогда на съезде десятилетней давности отчаянная попытка музейных работников обратить внимание на состояние сокровищниц культуры. Это было в мае 1991 г., когда участники Научного совета музеев, собравшись в Костроме, подготовили документ на 6 страницах в Верховный Совет РСФСР. Он актуален и сегодня: разноголосица законов, остаточный принцип финансирования, отсутствие концепции развития музейного дела в стране и нормативно-правовых основ ее реализации, взаимоотношения с церковью… И в итоге – «считаем своевременным созвать не позднее конца 1991 г. II Всероссийский музейный съезд».

Ксерокса тогда у нас не было. Распечатали на машинке, копии заверили треугольным штампом музейного филиала – для музейщика реликвия – стартовый документ надежд на музейные реформы. Расставаясь, говорили: встретимся на съезде…

Прошло 10 лет – запрягали долго. Властям было не до культуры, думаю, что в этом одна из главных причин малой эффективности реформ. Проблемы в культуре остались те же, к ним прибавились новые.

Музеи, располагая огромным национальным богатством, выражаемым не только в критериях духовного, идеологического и образовательного потенциала, но и в чисто материальных, оказались беззащитными и выживали за это время кто как мог. Спасались грантами, энтузиазмом. Иногда даже равнодушие властей помогало: не замечали – оттого и не успели наломать дров.

Несмотря на все исторические и неисторические передряги, культура, пожалуй, единственная, сумевшая сохранить свои ценности, честь и достоинство. Поэтому надежды на Союз у музейщиков были большие. И как будто бы начиналось все всерьез. Надеялись, Союз не станет очередным мероприятием, проведенным для демонстрации готовности решительных действий в сфере культуры, и не выдохнется на старте.

 

Н -  Не оправдались надежды?

 Ч -  Увы! Сейчас уже очевидно, что слабость Союза закладывалась в самом основании, на форуме. Все сконцентрировалось на традиционной российской иллюзии – планировать очередную управленческую структуру по старым образцам. Мир  меняется, а мы все модернизируем телегу и упряжь.


Н -  Что подразумевается – в упряжке?

 Ч -  Частная инициатива и конкуренция в сфере, имеющей прямое отношение к музею в отраслях, способных вытащить, спасти и обеспечить цивилизованное существование базовых ценностей музеев. Эти отрасли – туризм, сувенирное производство, массовые праздники, образовательные и досуговые программы.

 

Н -  Но что мешает самим музеям уже сегодня выходить на контакт с этими отраслями?

Ч -  Если кратко: нет нормального закона о культуре, проект его заблудился в бюрократических лабиринтах,  в приоритете феодальная организация функционирования и существования музеев. По формуле  протопопа Аввакума – Не нами положено и лежи оно до веку  -вырастает третье поколение музейщиков.

Музеи за частоколом запретов. Во всей этой круговерти бумажных заслонов легко просматривается необъяснимая имитация деятельности дилетантов, и часто просто невежественных людей… Как тысячу лет назад: «велика, изобильна Россия, да порядка в ней нет…». Где это видано, чтобы министерство культуры и министерство туризма были разведены по разным упряжкам; у них нет ни совместных планов, ни проектов, а встречаются руководители только в президиумах. Пытаемся ехать на автомобиле, двигатель которого тащим волоком отдельно параллельным курсом.

Парадоксы управленческой вертикали, соответственно, отражаются и на горизонтали: музеи остаются полуфеодальными единицами, не связанными между собой общими партнерскими, туристическими, образовательными программами. Пять из шести крупнейших заповедников в области не имеют перспективных планов развития, четких охранных территорий. Разрушается исторический район Таганрога, в Старочеркасском заповеднике построен  гольф-клуб – это миллионы рублей; и здесь же заброшенная Аннинская крепость – редкостный, выдающийся памятник военно-инженерного искусства – 1730 год, дачным валом снесен старинный хутор Рыков, а в самой станице дачные новоделы – как выбитые зубы в здоровой челюсти…

В охранной зоне заповедника «Танаис» отбиваемся от новостроек «новейших русских». Но руль в руках главы администрации сельсовета, его понимание перспективы замкнуто в маленькой окружности российского рубля. Терпим поражение…

Первое школьное здание на территории Дона – середина XIX века – в поселке Султан-Салы: мерзость запустения, рядом руины храма. Было у нас на Дону два каменных ветряка – поэтичнейшая иллюстрация к чеховской «Степи» и к шолоховскому «Тихому Дону». Один из ветряков недавно рухнул в море. О судьбе второго, а поселке Миллерово, я получил недавно письмо. Пишет школьница: охотники за металлоломом разожгли костер внутри ветряка, деревянная оснастка выгорела, металл рухнул вниз – собрали, вывезли. Оборудование для ветряка в середине XIX века привезли из Голландии. Не уберегли.

Великолепные золотые украшения из раскопок Елизаветовского городища – гордость выставок и у нас, и за рубежом. Само городище в дельте Дона рядом с Ростовом, недавно экскаватором выгребли участок городища с санкции сельсовета – где-то там у них надо было что-то подсыпать…

Павловская крепость – 1696 год, в ста метрах от федеральной трассы. Строил Петр I, с нее начиналась система регулярного строительства в России, генеральная репетиция Санкт-Петербурга. Крепость завалена свалками и нет никаких гарантий, что очередному варвару не понадобится земля для подсыпки.

В Краснодарском крае городища Фанагория, Кепы, из раскопок которых предметы в классических коллекциях Эрмитажа, ГИМа,  разрушаются нещадно. Гермонасса на Тамани размывается морем. Говорят, что на игры с Тузлой было выброшено в море 40 млн. рублей. На укрепление 100-метрового берега городища с ярчайшими страницами античной и отечественной истории необходимо в сто раз меньше… Потемкинской Атаманью  на Тамани переплюнули екатерининского фаворита,  абсурдные проекты в области культуры  уже называют «атаманью».

Главная беда, что мы теряем собственный потенциал, который кормил бы и нас, и наших внуков – мартиролог потерь не вместит и десяток страниц.

Если бы где-нибудь в министерстве культуры в Москве поставить колокол, отмечаюший ударами гибель очередного памятника культуры – колокол звонил бы непрерывно…

Вне контекста индустрии туризма нам сокровища не спасти. То, что туристский бизнес способствует развитию строительства, торговли, транспорта – факт бесспорный в экономике многих стран. В России влияние индустрии туризма на экономику ничтожно, хотя богатства природы и культуры – основополагающие факторы туристского бизнеса – у нас неисчерпаемы. Их нельзя промотать как нефть или газ… Опять же из практики многих стран: деньги, вложенные в благоустройство природы, в памятники культуры и в музеи, окупаются быстрее, чем в других отраслях экономики. Необходимы решения на уровне трех федеральных министерств –  культуры, туризма и экономики. Закрыть их в одном помещении и не выпускать, пока не пойдет дым из трубы… Подготовить законодательные и инвестиционные проекты; тем более, что туристическая структура в стране уже сложилась. На донском рынке около 200 фирм. Но они как в той задачке из школьного учебника: две трубы у пруда – из одной огромного диаметра вывозятся деньги через туристические потоки за рубеж, а вторая труба – въездной туризм, ее диаметр и не различим в масштабах экономики страны.

На Западе  музеи и памятники культуры во всех сферах общественной, политической и экономической деятельности. Востребованность их обществом поражает нас, музейщиков, лидирующих по содержательности и богатству музейных коллекций и памятников культуры, но отчаянно отставших по организационно-правовой форме, то есть, по «порядку».

 

Н -  Но и у нас же есть службы, в сфере которых находятся памятники истории и культуры?

 Ч – До семи нянек не хватает не много: министерство культуры, инспекция по охране памятников, общество охраны памятников, федеральная служба по надзору… Последняя просуществовала лет пять, наплодила гору бумаг и велела долго жить…. У нас традиционная российская иллюзия – если есть бюрократическая структура, значит, нет проблемы.

 

Н – А меценаты, спонсоры?

Ч – Меценаты отличаются от спонсоров как муж от любовника. С последним может быть бурный, но короткий роман, но законодательно оформить отношения можно только с меценатом – потому так необходим государству здравый закон о меценатстве… Наш чиновник от культуры традиционно сориентирован только на то, чтобы деньги тратить. При отсутствии стратегических проектов и планов в культуре он их тратит  на то, что ему ближе и понятнее: перестройка кабинетов, фейерверки, роскошные альбомы (их легко распознать, так как открываются они портретами вышестоящих…) при минимальных тиражах и заоблачных ценах.

 

Н –  Сегодня книг и учебников по истории множество.

 Ч –  Но чаще история подается в них в этакой рецептуре домашнего кваса – просто и дешево. Но забывают: полезно в малых дозах. Если ассортимент исторической памяти ограничить только квасным, голод не утолишь. Учебник же по истории сегодня похож на могильный камень: в обилии дат мы не замечаем, что главное содержание ее между ними, то есть там, где, как на надгробии, в учебнике прочерк…

 

 Н -  В чем ты видишь задачу музея сегодня?

 Ч -  Если просто – соответствовать современному уровню в обществе, то есть, быть востребованными обществом, бизнесом и властью.

 

Н -  Из этих трех что бы ты выбрал?

 Ч -  Конечно - общество, остальные сами бы пришли. Форма диалога с властью – региональные музейные съезды. Сегодня при глобальном масштабе экономических связей необходима такого же масштаба стратегия в диалоге культур. В этом отношении гуманитарный потенциал исторического пространства прошлого огромен: именно диалог народов обеспечил стремительное распространение по планете определивших цивилизацию открытий и изобретений.

Чем примитивнее схемы, по которым мы выстраиваем наше видение истории, тем драматичнее наши собственные судьбы. И тогда мы обречены повторить в своей биографии худшие эпизоды прошлого… Загляни в учебники – похоже, они составляются в армейских штабах. Мы смотрим в прошлое через прицелы лука, арбалета, винтовки, пушки, превратили прошлое в поле битвы и довоевываем на страницах учебников, по инерции милитаризируя и сегодняшнюю жизнь, вытаскивая из прошлого наихудшие примеры. Оттого власть в нашем сознании отождествляется с грубой силой, а не с разумом в управлении, расчетом в экономике и покаянием в чувстве.

Гардероб нашей власти во все времена – мундир, с таким реквизитом в современном мире надо обслуживать туристов и массовые праздники…

 Демилитаризация истории в нашем сознании на сегодня, может быть, одна из главных проблем, и здесь роль музеев могла бы стать решающей. История ведет с нами диалог на том языке, на каком мы задаем ей вопросы. В странах где музеи лидеры в идеологии проблем с «национальной идеей» нет.

 

Н –  Но из истории не выбросить то, что ты называешь милитаризмом – были революции, войны…

Ч –  Были. Скучные ошибки веков – по словам поэта. Причина войны – энтузиазм, помноженный на невежество, о демонической силе невежества предупреждал известный классик…

Но заметь, как люди схожи в том, что является базовой основой их жизни. В материальной составляющей это очаг, дом, плуг, парус, мельница , колесо… В духовной – искусство, принципы права и гостеприимства, состязательная культура, отношение к детям, культура любви, феномен религии… В этих гениальных изобретениях и открытиях явный планетарный контекст, единое пространство, гуманитарное пространство независимо от географии, цвета кожи и хронологии… Единое – как цвет крови. Человек создавал образ мира, в котором он сам, как замковый камень в своде – альфа и омега…

Оружие прошлого вызывает любопытство, мы смотрим на этот арсенал как на игрушки, с такой же иронией воспринимая и сгинувших претендентов на мировое господство… Но сильное чувство, мысль, выраженная в слове, в произведениях искусства, независимо от времени, когда были произнесены, написаны, высечены из мрамора, воплощены в глине,в скульптуре – современны, как будто мы – соучастники этих открытий.

Заметь -  в сакральных «чудесах света» есть маяк, храм, сады, скульптуры, но оружия нет.

Фундамент современности – это традиции. По всему кругу взаимоотношений человека с миром, с вечными вопросами, с самим собой. Из прошлого человек выбирает наиболее жизнестойкие гуманистические традиции и старается, чтобы они дали побеги и плоды в настоящем… Это похоже, как донские армяне вывели сорт знаменитой чалтырской пшеницы (по названию села Чалтырь). Зимними вечерами зерно рассыпалось на широком столе ( я видел их в старых усадьбах), дети и взрослые отбирали наиболее крупные и полновесные зерна для нового урожая. И так из поколения в поколение…

В истории, как в решете, мусор уходит в забвение, а то, что способствует добру, надежде и любви, становится правилом и нормой оптимизма. Есть прекрасный древнейший образ в мифологии – древо жизни, мировое древо: его зеленая крона сегодняшнего дня – это мы, живущие; не случайно древо и древность слова однокоренные.

Политики толкуют о создании общеевропейской инфраструктуры, единой большой Европе, включающей Россию – «большая восьмерка», единая валюта и проч.

Но единая Европа  и Азия давно уже существуют. В музеях, в памятниках культуры. Нужно только оглянуться и систематизировать достижения. Осознать историческую ретроспективу.

Этот потенциал должен работать на интеграцию.

Магия прошлого, истории – в ее присутствии в настоящем. Объяснить это невозможно,  во всяком случае, совокупностью современных наук.

Ближе всего к истине, как всегда, оказывается поэзия: «Два чувства дивно близки нам…»

Идея от Н.К.Рериха до Тура Хейердала о непрерывном диалоге культур во времени и пространстве, объединение усилий во имя спасения культуры независимо от конфессиональных, политических и идеологических перегородок, о всеобщих корнях культуры может стать концептуальной основой в начинающейся работе по стратегии культуры. Музей – это знаковый символ общности человечества в истории, и неважно, какое столетие за окном – в пространстве культуры все оказываются современниками.

 

Н –  Похоже, Шекспир был неправ.

 Ч –  Он ошибся: жизнь – это музей.

 

Н. – Что скажешь на прощанье 50 летию?

Ч.- Жил и работал в Танаисе…Хорошие строки для эпитафии. В 30 лет они бы показались кокетством, но мне скоро перевалит за 70, так что вполне уместно. Но пока – продолжение следует….